в начало

<< | текст: I II III | книга | автор   Rambler's Top100

II. Десять тысяч дней

Пока отбрасываем тень
На посторонние предметы  — 
Живем, свидетельствуя тем
О некоторых свойствах света.

Конечно, есть дела важней,
Но согревает только чувство,
Что изучение теней
Когда-то назовут искусством.

Санкт-Петербург, 8 X 1996


Быть может, просто нужен дом:
Откроешь дверь, звеня ключами,
Нальешь воды, согреешь чаю  — 
И незаметно за окном
Наступит вечер. Он тебе
Оставит мелочь прежних шансов:
Мечтать на грани сна и транса,
Гадать по трещинам в судьбе,
Смотреть, как вьется синий снег
Под песню, что придумал ветер,
И забывать, что ты на свете
Один. Что ты счастливей всех.

Быть может, просто нужен дом,
Как вариант для продолженья,
Где так легко поймать движенье
Души, давно покрытой льдом,
И на ночь, дров подбросив в печь,
Искать по справочнику Данте
Места, сценарии и даты
Для будущих случайных встреч.

ноябрь 1995


В собачьем взгляде  —  блеск людских столетий,
Застывший неподвижно, как смола:
Так лишние слова, сгущаясь в лай,
Ведут глаголы в сумрак междометий.

Любитель тьмы, зачем ты жил на свете
И шел по кругу в поисках угла?
По дереву, сгоревшему дотла,
Не постучишь  —  да есть ли толк в примете...

Свободный, как бездомная собака,
Ищи ответ на пройденный вопрос,
Не принимая прошлого всерьез

Ни ради света, ни во имя мрака:
Ведь лучше правда раскаленных звезд,
Чем ложь холодных знаков зодиака.


Страницы вечерних газет кричат о победе
в Троянской войне. Огни мегаполиса меркнут,
сливаясь со звездами, будто в гигантской рекламе,
и в них не узнать Ориона, Медведиц, Плеяды,

дорогу домой. Когда-то мой штурман, из геев,
смеялся: мол, ориентация  —  это другое.
Теперь я согласен: в пыльных компьютерных дебрях
пустых новостроек, где стынут горючие слезы

бензина на черном асфальте, вижу: из дома
я не уходил. Нелепо навязывать рифмы
тому, что в бутылке  —  вино ли, дневник, завещанье...

Пытаясь припомнить развязки античных трагедий,
больной, одинокий, слушаю песню сирены
пожарной процессии: где-то случилась беда.


                                       Ю.К.

Набросить шкуру  —  и домой:
Московский волк тебе товарищ.
Лови момент! Очередной
Случайной женщине подаришь.

К чему уловок сеть плести,
И слепо следовать советам,
Когда открыты все пути
В отместку волчьему билету?

Беги  —  впервые  —  как всегда:
Ты был ручным, но сколько можно
Завидовать чужим следам!
Из города  —  по бездорожью,

Из раззолоченной тюрьмы  — 
К просторам без любви и боли...
Ведь, сколько сердце не корми,
Оно все в лес глядит. На волю.


Разглядывать ли стертые подошвы,
Досадуя на качество дорог,
Шутить ли днем с огнем, а ночью  —  с ложью
О верстах, сверстанных по восемь строк,
Молчать в свой час, но вдруг проговориться
Во сне  —  о том ли целом, что в глазах
Так странно расплывается, двоится
Двоичным кодом «можно» и «нельзя»,

Молиться ли пластмассовому богу,
Как будто весь наш бред  —  один ответ,
Седьмой водой смывая понемногу
Сухую горечь предыдущих бед,
Глядеть с надеждой в зеркальце пустое,
Толкаться в дверь плечом, играть ключом  — 
Но знать, что лучшей жизни не достоин,
И на бессмертие не обречен.


Слово, говорят, не воробей  — 
Что же ты нахохлился, приятель?
Видишь  —  выпал снег. И он светлей
Всех известных нам противоядий.

Не лети, старик, на компромисс,
Но и на рожон не лезь, поскольку,
Если станет холоден карниз,
Мы под крышу спрячемся  —  и только.

Мир стрельбою пушечной привык
Ускорять решение вопросов,
Ну а нам с тобою  —  чик-чирик:
Каждый, значит, сам себе философ.

Так не клюй промерзшую судьбу:
Сколько дров к зиме ни наломаешь  — 
Всё не впрок. А жизнь, как дым, в трубу
Вылетит, мелькнет  —  и не поймаешь.


Не быть  — 
         единственный постскриптум,
подчеркнутый в самой природе  — 
зимой и ночью. Двери скрипнут:
еще один поэт уходит.

К чему рыдать, ломая руки?
Теперь уже не разобраться
в последних репликах разлуки
среди бездарных декораций.

Весь мир, каким он был и не был,
воспоминанием оставит
лишь серый снег под серым небом,
и мокрый воздух над мостами,

и неприкаянное братство,
где каждый брат  —  один на свете
хранитель устного богатства
небрежно брошенных на ветер

стихов, готовых прочь умчаться,
где их ничто не потревожит,
где так светло, так безучастно,
как только в будущем и может

быть.

январь 1996


Мысли
Уж не удержать
Тесными клетками памяти

Они рвутся прочь
На свободу
Несут в беспредельное небо
Каждая свою
                      песню

Кто
Способен различить в этом хоре
Мелодию
              моей
                     души?


В жизнь вступает уже поколение наших детей  — 
это значит, наш поезд уходит, уходит, уходит...
Так бывает в железнодорожно-логичной природе:
начиная с июля, становятся ночи длинней,
дни  —  короче. Короче  —  темнеет. Привычные дива
полусонных пейзажей и крыши чужих городов
пролетают за окнами спутником жизни  —  и вновь
оставляют зрачку только сизый туман перспективы,
так похожий на дым сигареты.
                                                   —  Наш мир состоит
из отдельных частей, словно ваза, упавшая на пол,
и спасая цветы, мы не видим сверкающих капель
настоящего времени, черпая силы в своих
непролившихся днях. И все мельче остаток надежды,
а технический спирт разъедает цветы и сердца,
да грохочут вагоны по стрелкам часов, но конца
мы как будто не знаем и знать не хотим, неизбежно
говоря о другом: о погоде, цветах, поездах,
чтобы солью земли не тревожить открытую рану,
многословием дней растворяем попытку обмана,
заглушая привычно  —  уж если не совесть, то страх.


<< назад: часть I | далее: часть III >>

NVREMYA.RU © С.Панцирев, 2004 г. | авторские права